24 апреля 2015
5507

Скульский В.Д. Колычево: из воспоминаний, Скульская Л.В. Дед был депутатом первой Государственной думы. Прадед - защитник Севастополя.

Газета «Золотое кольцо» от 12 декабря 1996.

Рукопись воспоминаний Владимира Дмитриевича Скульского мне довелось получить и прочесть весьма неожиданно.

- Вы знаете, что в Ярославле Людмила Владимировна Скульская? - спросила меня приятельница, конечно же, уверенная в том, что да, знаю. О древнем роде Скульских приходилось слышать многажды. Генеалогическое древо Скульских дает свои первые ростки еще во времена царя Ивана Васильевича Г розного. За верную воинскую и госуда-рственную службу царь наградил Скульских щедрыми наделами - вотчинами в нынешних Костромской и Ярославской губерниях. Род, занесенный в «Бархатную книгу» по Ярославской губернии, а жалованная грамота означена 1785 годом!..

Встретиться с Людмилой Владимировной Скульской, продолжательницей древнейшего рода, было заманчиво и куда как интересно. Мы повидались, хотя она была загружена до чрезвычайности - дни и вечера напролет проводила свой отпуск в хранилищах и архивах, в рукописных фондах музеев и библиотек.

Людмила Владимировна собирала исторические сведения об удивительных своих родственниках - древних и почти современных - прадеде, деде, отце, русских потомственных дворянах, их судьбах.

Прадед Людмилы Владимировны, Аркадий Васильевич Скульский, участвовал в легендарной обороне Севастополя в прошлом веке, в битве при реке Альме был тяжело ранен, на поле боя подобран французами. Был в плену у французов, потом передан в Англию, а по возвращении на родину стал крупным земским деятелем.

Достаточно сказать лишь, что на протяжении 16 лет (пять трехлетий!), вплоть до смерти в октябре 1887 года, избирался председателем ярославской губернской земской  управы.

Дед - Дмитрий Аркадьевич Скульский - был депутатом первой Государственной думы. Той самой, что работала недолго и была распущена. Депутаты составили  Выборгское воззвание, пытаясь отстоять и думу, и гражданские права. Были затем  подвергнуты аресту и заключены в тюрьму. После Октябрьской революции, уже в 30-х, он был осужден «тройкой» и сослан в Соловецкие лагеря.

Отец Людмилы Владимировны, Владимир Дмитриевич, был не менее замечательным человеком. Геолог-алмазник, охотник, путешественник. Он оставил свои воспоминания о времени, в котором жил. Его обширные записки озаглавлены «Колычево». Так называлось родовое имение на реке Обноре близ Любима. Колычево знало разные времена.

Предреволюционные и послереволюционные, времена спокойные и смутные, мятежные и тихие. Но последних не помнит никто.

Владимир СКУЛЬСКИЙ  Колычево: из воспоминаний

Я родился 14 апреля 1908 года. Раннее детство совпало с последними годами царствования дома Романовых и первой мировой войной. Помню Февральскую революцию 1917 года и Октябрь.

Первые сохранившиеся воспоминания относятся примерно к 1912 году, когда мне исполнилось 4 года. Мы жили в Ярославле, в доме Дружинина, выходящем окнами на городской бульвар. Дом этот, трехэтажный, добротный, стоит и по сие время. В этот день отец приехал с охоты и привез зайца. Беляк лежал на полу в столовой, и я его рассматривал. В кабинете у отца стояло чучело застреленной им лисицы...

В 1913 году родители купили деревянный одноэтажный дом на Воздвиженской улице - с мезонином и деревянным флигелем - и переехали туда. Во флигеле на втором этаже поселилась бабушка - Анна Николаевна Скульская с дочерью Клавдией Аркадьевной (мы, ребята, с детства звали ее Атя).

Отец мой - Дмитрий Аркадьевич Скульский - был присяжным поверенным и пользовался уважением сограждан. Мать - Мария Петровна, урожденная Куломзина, окончила в 1906 году женский медицинскии институт в Петербурге и служила главным врачом в глазной больнице доктора Кацаурова - отличнго, окулиста, но человека черносотённых убеждений. Осень, зиму и весну мы жили в Ярославле, а летом, после окончания занятий в гимназии, мать увозила нас в Колычево. Нас ждали двухэтажный деревянный дом с большим тенистым садом и одноэтажный флигель, тоже с садом. К дому примыкали участок земли площадью около 3 га и 25 десятин береженого хвойного леса, именуемого «мелданка», а на берегу Обноры стояла водяная мельница на два постава с маслобойкой и крупорушкой.

Колычево подарил Марии Петровне ее родной дядя Павел Васильевич Исаков. Родовая усадьба Куломзиных Углево отошла к Николаю Петровичу Куломзину.

Вместе с нами уезжала на лето и тетя Атя. В те годы железнодорожный мост через Волгу еще не был построен, мы переезжали на левый берег Волги паромом и в поезд на станции Урочь. Поезд вез нас до станции Пречистое,  а оттуда на тройке 22 версты до Любима и далее через Обнору до Колычева. В Колычево доставлялась и лошадь Любимка.

 В Урочи ее загружали в товарный вагон, а от Пречистого гнали своим ходом.

В Колычеве мать организовала прием глазных больных, а мы, сестра Таня и я, поступали под надзор тети Ати. Колычево было для нас раздольем.

Река Обнора в те годы славилась прозрачной, чистой водой, река была рыбной, водились в ней щука, окунь, лещ, подуст. Ловили - кто как умел, сетями, бреднями; наматками, самоловами и удочками. Рыболовная страсть завладела и мной. Чтобы я не зацепился за крючок, к пруту-удилищу привязывалась нитка, а к ней - платяной крючок. Я понимал, несмотря на малый возраст, что такая снасть никуда не годна, но другой не давали, и я стоически пекся на солнце в надежде на чудо: «А вдруг клюнет?»

Отец в Колычеве бывал наездами - работа присяжного поверенного требовала его присутствия в Ярославле.

Помню 1 августа 1914 года - день объявления первой мировой войны. Было воскресенье, очень солнечно и тепло. Тетя Атя водила нас в соборную церковь, а после службы на базарной площади у часовни служили молебен, и уже ревели женщины, провожая в армию своих близких. Вскоре мы возвратились в Ярославль. Появились наши раненые и пленные - немцы и австрийцы. Наших выздоравливающих разбирали по домам на излечение. У нас появилось трое, им освободили комнату письмоводителя. К раненым мы льнули, и они нам были рады, у всех были семьи, и они тосковали по ребятам...

Р. Б. Воспоминания Владимира Дмитриевича Скульского подробны, тщательны, по ним можно достоверно восстановить жизнь и быт провинциального дворянства предвоенной, предреволюционной поры. Тучи едва-едва набегают на горизонт. Дети еще счастливы, еще живут в своем мирном раю и ни о чем неведают.

В следующем выпуске «Уединенного Пошехонца» мы расскажем о связи трех поколений Скульских и познакомим читателей с новым фрагментом воспоминаний Владимира Дмитриевича Скульского. Рукопись хранится в фонде редких книг ярославской научной библиотеки имени Некрасова. Копию рукописи «Уединенному Пошехонцу» любезно предоставила Людмила Владимировна Скульская.

Маргарита ВАНЯШОВА.

Газета «Золотое кольцо» от  16 января 1997

Как мы и обещали читателям «Уединенного Пошехонца», сегодня наша краеведческая страница посвящена рассказу о связи трех поколений потомственных ярославских дворян Скульских. Мы знакомим вас с новыми материалами о Владимире Дмитриевиче СКУЛЬСКОМ.

Окончание. Начало в «ЗК» от 12 декабря 1996 г.

Октябрьская революция в Ярославле прошла бескровно, сменилась власть, и с продовольствием стало совсем плохо. Хлеб был серого цвета, горький из-за избытка подмешиваемой овсяной муки и набитый овсяной «косчитой». Было очевидно, что голода не миновать. Первый обыск у нас в доме проводили трое в кожаных куртках. Не нашли ничего, что искали - не знаю, удалились, ничего не забрав. В конце мая 1918 года наша семья - отец, мать, тетя Атя, сестра и я приехали в Колычево. Привезли из Ярославля двух коз, кроликов, несколько куриц - они и составили основу нашего натурального хозяйства. Разместились мы в большом доме на втором этаже. В остальных комнатах жила семья Поповых, служащих станции Любим на новой дороге Данилов - Буй. Во флигеле жила семья солдата Евдокима Шинкарева. Баню занимала Таранова, солдатка с тремя ребятишками._Исполком и его председатель Петр Иванович Раевский против нашего приезда не стал возражать. Мать сразу открыла прием больных, а глазного врача ни в Любиме, ни в Данилове не было, больных же трахомой имелось множество. На трех десятинах вместе с Шинкаревыми посеяли яровые ячмень и овес, немножко льна для масла, посадили картошку. Стало известно, что 6 июля в Ярославле вспыхнуло белогвардейское восстание. А на следующий день пришел кто- то из знакомых (кажется, Энгельбрехт) и предупредил, что отца вот-вот должны арестовать и ему немедленно надо уходить. Предупреждение было вполне своевременным и разумным: ведь отец былчленом первой Госдумы, кадетом, а в довершение дворянином, то есть хуже, как говорится, некуда... Сборы заняли менее получаса, я проводил отца до леса, и увиделись мы вновь спустя 4 года - в 1922-м. Я возвратился домой, и мы стали ждать «гостей». Поздно вечером во двор въехали две тройки, на которых прибыло несколько человек в кожаных куртках, спрашивали, где отец, требовали отцовское ружье и приступили к обыску. Забрали сахар - 10 или 12 фунтов, мыло, немножко муки (что было), забрали мундир, принадлежавший прадеду, и его гусарскую саблю, дедовскую шпагу (парадное оружие), его кепи (севастопольских времен) и отбыли. Ружье было спрятано так удачно, что его не нашли, и оно служит мне по сие время и является памятью об отце.

В начале 1927 года я уволился с работы (работал на стройке кладовщиком) и приехал в Колычево, чтобы заняться основательной подготовкой к экзаменам, так как мои познания в науках были мизерными, начинать следовало с азов. Я хотел поступить в медицинский. На семейном совете было решено ехать в Пермь, где трудился старый знакомый отца, профессор агрофака Герман Александрович Танашев. Я сдал экзамены и был зачислен. Первый учебный год прошел благополучно. Неприятности начались на втором курсе. Оно и понятно. Шел рубежный, 1930 год. На каждом факультете были созданы бригады «легкой кавалерии». Активисты должны были выявить: «кто есть кто», «кто ваши родители и чем вы занимались до 17-го года?».  Питательная среда для «кавалеристов» богатая. Вся Сибирь, включая Пермскую губернию, была под Колчаком. Молодежь до 17 лет всю поголовно мобилизовали. После объявленных амнистий многие пошли учиться, и вот теперь наступила расплата. Раскопали и мое дворянское происхождение, о котором я не упомянул вполне сознательно. И был тут же исключен из вуза «за сокрытие социального происхождения». В июне 1930 года в Ярославской коллегии защитников была проведена т. н. «чистка», и отец был «вычищен» по 1-й категории, дающей только одно право - умереть. После долгих хлопот страшную категорию сняли, оставив запрещение занимать -судебные должности. А 17 ноября 1930 года отца арестовали, и «тройка» ОГПУ приговорила его к 5 годам заключения в Соловецких лагерях. Отец пробыл там до 21 июня 1934 года и был освобожден досрочно как ударник Беломорско-Балтийского канала.

В ноябре пришло уведомление о моем восстановлении в правах студента, и, окрыленный надеждами, я укатил в Пермь. Через несколько месяцев меня вызвали в Пермское ОГПУ, отобрали студенческий билет и зачетную книжку, и я оказался исключенным вторично, теперь уже без всякой надежды на восстановление.

Надо сказать, что отцу, если можно так выразиться, повезло: его не пытали, не избивали, на общих работах он пробыл недолго. А досрочное освобождение спасло его от «децимаций» - массовых расстрелов политических заключенных после убийства Кирова.

Я приехал в Ярославль, повидал в тюрьме отца и укатил в Ленинград устраиваться на работу. Там знакомый отца инженер Лилеев помог поступить на опытный завод ГИПХа, готовивший кадры для строящегося Волховского алюминиевого комбината.

Беда не приходит одна. Так случилось и с нами. 1930-й был годом «сплошной коллективизации». Нас также причислили к кулакам, было принято решение о нашем раскулачивании со всеми вытекающими последствиями. По счастью, удалось отбиться от этой беды, но стало очевидно, что с Колычевом надо кончать. За бесценок были проданы большой дом, скот и имущество, а мать перебралась в Ярославль к отцу. За нами был оставлен флигель с «малым» садом. В 1935 году мать попросили провести обследование детдомовских ребят, живших в 5 - 6 км от города. Для поездки выделили лошадь, запряженную в телегу. Мать страдала язвой желудка, и дорожная тряска привела к прободению и перитониту. Смерть наступила 18 июля 1935 года. Провожал ее в последний путь чуть ли не весь город. Так мы простились с Колычевом навсегда.

Последнее письмо Дмитрия Скульского сыну

22 октября 1943 года    

 Дорогой мой Володя!

Что с тобой? Должно быть, тебе очень плохо, так как ты вовсе перестал мне писать. Думаю, что состояние твоего духа угнетено внешними обстоятельствами - тебе и поделиться, и размыкать свое горе не с кем. Так бы мне хотелось быть ближе к тебе и помочь добрым словом и советом! Но это возможно лишь при одном условии, если бы ты приехал сюда. Я, Володюшка, заболел, на этот раз, пожалуй, не менее серьезно, чем зимой: у меня парализовались руки и ноги - не могу одеться, подняться с кровати без посторонней помощи. Представляешь, какая мука со мной Инне Сергеевне? Хворать долго мне нельзя, ведь по закону больничные листы при службе менее 6 месяцев оплате не подлежат. А я служу только с 17 июля. Я могу лишь просить у Бога христианской кончины моего живота. Смерть явилась бы лучшим и желательнейшим выходом из этого ужасающего тупика. Для Инны Сергеевны я становлюсь тяжким ярмом. А постоянная необходимость искать продукты питания? Картошка стоит уже 40 рублей, молоко - 50 и дороже, дров нет, добыли сырых досок, которые не разгораются и тепла не дают. Хлеба получаем по 400 граммов и, конечно, голодаем при таком пайке. Тряпья и золота, которые можно было бы поменять на хлеб или картошку, у нас нет. Мне бы очень хотелось чтобы взаимные отношения между тобой и Инной Сергеевной и при жизни моей, и в случае моей смерти стали как можно ближе: она чуткий, добрый человек, таких хороших людей, как она, мало. Вот тебе вся серьезная правда обо мне. Ничего не скрыл. Не скрывай и ты самую горькую правду о себе от меня. Хорошо, если бы смог приехать. Но на случай моей смерти приезжать не трудись: к похоронам из твоих дальних краев все равно не приехать. Жду с нетерпением твоего обстоятельного письма. Горячо тебя любящий отец  Дмитрий СКУЛЬСКИЙ

Памяти отца   (Владимир СКУЛЬСКИЙ)

Город Рыбинск, кладбище,

Здесь, близ бывшего храма

(в нем теперь мастерская и моторы шумят),

Есть могила, в которой

Мой отец похоронен

В 43-м военном,

Пятьдесят лет назад.

Перед ней две березы,

Слева тополь высокий,

Бузина и крапива

И по пояс трава.

Каждый год ненадолго

Я сюда приезжаю

Поглядеть на могилу,

Побывать у отца.        

Вкруг могилы оградка,

Крест железный и надпись:

«Скульский Дмитрий Аркадьич»

И две даты рядком.

Постою, повздыхаю,

Посмотрю на могилу

И на год попрощаюсь

Со своим стариком...

Был он добр и отзывчив,

Бескорыстен и честен,

Всем всегда помогал,

Как умели в чем мог.

Испытал он немало

И беды и невзгоды,

И за все, что он вынес,

Да простит его Бог.

Был он в первой Госдуме,

Отсидел за воззванье

И в восьмом, и в тридцатых,

Как в те годы велось.

А когда он остался

И больным, и голодным,

Навестить и помочь

Мне ему не пришлось...

Что ж, прости мне, что не был,

Не помог, не простился,

Что в последний твой час

Сын не видел отца.

Ты остался примером,

Как жить и трудиться

И как совесть и честь

Пронести до конца.

Людмила СКУЛЬСКАЯ

Дед был депутатом первой Государственной думы

Мой дедушка Дмитрий Аркадьевич Скульский был депутатом первой Государственной думы. Я изучила стенографические отчеты о ее работе, публиковавшиеся в журнале «Нива» за 1906 год, книгу «Выборгский процесс», изданную в 1908 году, и другие материалы. Как известно, первая Дума работала недолго, она была распущена, а депутаты, вместо того чтобы спокойно разойтись по домам, собрались в Гельсингфорсе (Хельсинки) и составили «Выборгское воззвание», которое подписали менее половины депутатов - 180 человек.

«Граждане всей России! - говорилось в Воззвании. - Вы поручили нам добиваться земли и воли. Исполняя ваше поручение и наш долг, мы составляли законы для обеспечения  народу свободы, мы требовали удаления безответственных министров, которые, безнаказанно нарушая законы, подавляли свободу, но прежде всего мы желали издать закон о наделении землею трудящегося крестьянства путем обращения на этот предмет земель казенных, удельных, кабинетских, монастырских и т. д. Правительство признало такой закон недопустимым, был объявлен роспуск народных представителей...»

Естественно, что вслед за воззванием немедленно последовали репрессии. Судили 167 депутатов (шестерых не нашли, некоторые были убиты, умерли своей смертью) В числе обвиняемых были князья Оболенский, Урусов, Дм. Шаховской, граф П. П. Толстой, барон Штейнгель, а среди потомственных дворян был и Дмитрий Аркадьевич Скульский. Сын мирового посредника, раздавшего свои земли крестьянам, он не мог не подписать воззвание. Наказанием явилось заключение в одиночную тюремную камеру сроком на 3 месяца и исключение с государственной службы.

Как это резко отличалось от репрессий большевиков. Летом 1926 года в газетах было опубликовано сообщение ГПУ о расстреле двадцати человек. Первым в списке был князь Павел Дмитриевич Долгоруков. Дмитрий Иванович Шаховской был арестован в 1939 году при Берии в возрасте 78 лет и погиб.

Прадед  – защитник Севастополя

Жизнь Аркадия Васильевича Скульского могла бы послужить источником сюжета не одного приключенческого романа. Он родился в 1831 году, по окончании Ярославской гимназии - по семейной традиции и родительской воле - поступил офицером во Владимирский пехотный полк. Участвовал в обороне Севастополя - в битве при реке Альме был тяжело ранен, но остался на поле боя, был подобран французами и оказался в плену.

Французы по прошествии некоторого времени передали Аркадия Скульского в Англию. Возвратившись на родину, Аркадий Васильевич снова служил в армии и вышел в отставку в чине штабс-капитана. Он был награжден орденами Станислава II степени и Анны II степени. В полку, где он служил в свое время, сочли, что Скульский был убит во время сражения при реке Альме - и на обелиске, установленном на поле боя, в числе погибших русских офицеров, защитников Севастополя, высечена и его фамилия.

Скульские были богатыми помещиками Любимского уезда. Аркадий Васильевич, однако, собственной недвижимости не имел. Удобные земли он на льготных условиях передал крестьянам, оставив за собой лесные пустоши, необходимые в качестве ценза для выборов на должности в земстве. Он отличался мягким и добрым характером, был отзывчив на людское горе и нищету, был честен и принципиален и никогда не занимался стяжательством.

Аркадий Васильевич принял самое горячее участие в реформе 1861 года. Будучи мировым посредником, отстаивал интересы крестьян. Был избран председателем Любимской уездной земской управы, а в 1872 году - председателем Ярославской губернской земской управы и избирался на эту должность в течение пяти трехлетий, вплоть до смерти в октябре 1887 года. Он содействовал строительству каменных больниц в Любиме и Ярославле, организации школ, прокладке новых дорог. В Ярославле его усилиями были построены новая земская больница, глазная лечебница, дом для умалишенных.

В Российской государственной библиотеке в Москве хранятся его работы, посвященные Ярославской губернии, им был сделан и перевод «Слова о полку Игореве», утраченный во время блокады. После его смерти в 1887 году семья осталась без средств. Земством за его заслуги вдове была установлена пенсия в размере 15 рублей в месяц, а дети Дмитрий и Клавдия приняты к обучению за счет земства.

  // Уединенный пошехонец: литературно-краеведческое приложение к газете «Золотое кольцо», 12 декабря 1996, 16 января 1997

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован